оворят, рисунок кожи каждого человека неповторим. Режиссер Владимир Панков слышит неповторимые звуковые волны, излучаемые каждым персонажем, и ауру общества в целом. Он пытается нас научить этому искусству, за которым открывается мир новой театральной эстетики. «Зойкина квартира» в Свердловской академической драме — совершенный пример инициированного им жанра — SounDrama.
На первый взгляд, это диковинный сплав музыки, шумов, голосов, звуков скрипки, пилы, молотков или стиральной доски, а также литературного текста, который остается цементирующим материалом, но не исчерпывает содержание вещи. Сплав не формальный: присутствие в действии музыкантов органично, а изощренный темпоритм несет новые смыслы — уже по законам музыки. Прием не противоречит пьесе Булгакова, а ей следует: «Двор громадного дома играет, как страшная музыкальная табакерка», — гласит уже первая ремарка комедии, которую автор определяет как «адский концерт».
Панкову осталось вслушаться в кафкианские звучания истории про Зойку, соорудившую из своей квартиры, под прикрытием модного ателье, подобие борделя с кокаином и загремевшей «на зону». История случилась в 1920-е злачные, но абсолютно актуальна сегодня, в век новорусского бизнеса с его разгулом, паханами, бандершами и гастарбайтерами. Комедию, которую Булгаков определял как трагическую буффонаду, разыгрывали чаще как бытовую. Панков услышал в ее звучаниях классические булгаковские мотивы от Шарикова, сообразившего, что пришел его час, до обуявшего страну «бала Сатаны». А все действие, начавшись «тюремной перекличкой», проходит на нарах, где двухярусные койки легко трансформируются и в салон, и в подиум — не сцена, а среда обитания, и нет границ между сегодня и завтра (сценография Максима Обрезкова). И Зойка (изумительная Ирина Ермолова) так же вызывающе элегантна в кружевном пеньюаре, как в тюремной робе. Впрочем, нары — тоже лишь мотив, потому что место действия, как в симфонии, меняется с каждой фразой, а в число участников включены музыканты (струнный квартет консерватории, квартет «Урал» и весьма изощренные вокалисты — столь же колоритные персонажи времени, как и сама Зойка). Когда Панков начинал свои опыты провозглашенной им «саундрамы», критика заходилась иронией: ей казалось, что идет один и тот же спектакль с притопом и прихлопом.
Критика в большинстве случаев не блещет музыкальным слухом и музыку привыкла считать фоном. Саундтрек, проросший из текста, был непривычен и непонятен, он безотчетно веселил. Между тем на наших глазах рождался образный язык, способный оплодотворить не только театр, но и кино — что и доказал чуть спустя фильм «Доктор». Этот язык вобрал многие методы, известные театру, от турандотовских импровизаций и Брехта с зонгами до мюзикла с отточенными темпоритмами и универсальностью актерских умений. Но довел аудиовизуальный ряд до такого совершенства, что перед некоторыми загадками метода становишься в тупик: как это сделано?! Как, например, разработана партитура такого спектакля? Здесь нужна уникальная способность слышать не текст, но мир, в нем заключенный.
Ход спектакля, при всей азартности, подобен ходу часов: каждый шарнир сценического мира движется по законам идеально сыгранного оркестра: глухой удар — взвизг — храп с присвистом — душещипательный романс из поднебесной выси — популярный блатняк — кусок рэпа — нежданный концертный номер, вдруг натуральнейшим образом проистекший из невинной булгаковской фразы… При этом — царство коллективной импровизации, как бы цепь непосредственных откликов на постоянно возникающие на сцене ситуации — в процессе освоения материала режиссером, композитором Артемом Кимом, хореографом Екатериной Кисловой и труппой, явно захваченной предложенными условиями игры и потому как нигде раскрывшей свои замечательные таланты. Поэтому спектакль смотришь с таким восторгом от самого процесса развивающейся на твоих глазах художественной мысли — неожиданной, остроумной, парадоксальной и бесконечно талантливой.
В таких обстоятельствах становится возможным все, включая раздвоение и даже утроение персонажей — здесь три Аметистова, по две Манюшки и Аллы Вадимовны. Три Аметистова в упоительной эксцентриаде Игоря Кожевина, Вячеслава Хархоты и Константина Шавкунова — три ипостаси одного авантюристичного характера; две Манюшки у Татьяны Малинниковой и Ирины Калининой — два времени, слипшиеся в одном персонаже. Поначалу они способны повергнуть в растерянность публику, не знакомую с пьесой, но быстро раскручивают зрительское воображение — и тогда спектакль перестаешь воспринимать на фабульном уровне и переходишь на уровень выше — музыкальный, включаешься в его полифонию.
Это еще не мюзикл, не оперетта и не опера по Булгакову — но это уже и не драматическое действо по его букве. Это нечто такое, название чему не придумано, и даже изобретенное Панковым soundrama не исчерпывает его смысла. Потому что здесь совсем не только sound. Здесь свободное театральное мышление, использующее для своих фантазий любой раздражитель — от звука до света, пластики, ритма, видеопроекции и одновременного существования многих и разных образов на одной сцене, образующей не локальную обстановку комнаты, ателье или подиума, а микромир — образ, который и комната, и казенный дом, и ателье, и притон одномоментно. Театральная симфония, где каждый персонаж — флейта, сакс или контрабас.
Образ булгаковского мира, в который естественно вплетены миры от Ильфа-Петрова, Зощенко и Кафки до нескончаемо томного русского декаданса, сотрясаемого вполне сегодняшним маски-шоу. С этим спектаклем Свердловская академическая драма подтвердила свою репутацию театра бурно возрождающегося и динамичного. С приходом директора Алексея Бадаева его афиша обогатилась необыкновенным «Доходным местом» Владимира Мирзоева, «Вечером шутов», поставленным по сценарию Ингмара Бергмана якутским режиссером Сергеем Потаповым, неожиданным «Гамлетом» Евгении Беркович — еще один эксперимент с театральным пространством. Открылась завеса — и перед нами труппа, за которой хочется следить бесконечно…
Оставить комментарий